lbyf: (doza)
Йога - это хорошо, но почему на следующий день надо разваливаться?

Ничего не понимаю в мордокниге. Что вообще значит "лайк"? Мне это нравится? Я это прочёл? Даю ссылку? Умею пользоваться мышью? И почему видео сразу показывет само себя, не спросив разрешения? (Каждый раз останавливаю. А чего оно?)

В жизни ничего не понимаю тоже. Если пончик покрыт слоем ужасных химических конфет, то внутри ничего нет. А если сверху куски молочного шоколада, внутри будет начинка из горького. А логика? (Не будем про зубы и пр.) Плохой зонтик немедленно ломает себе спицу, хороший зонтик кусается каждый раз, когда его закрывают. А смысл?

Хаос в деталях. Кажется, он сильнее всех антропоморфных персонификаций вместе взятых.
lbyf: (shadow)
Хочется верить, что на каждую значимую смерть приходится рождение. Например, на днях где-то родился будущий прекрасный писатель, где-то - талантливейший музыкант, учёный, актёр... И все они, мальчики и девочки, сопят себе, завёрнутые во что-нибудь младенческое, совершенно на общем фоне таких же младенцев не выделяясь. 

Просто про смерти мы узнаём, а вот про рождения никто в ленте или в новостях не напишет. 

(А комментировать у меня вообще не получается, что-то ударно улучшено. Пишите письма, если что.)
lbyf: (Default)

Раз уж стали поздравлять где придётся, то.

Смотрю на руку: такая, как всегда. А на самом деле изменилась. Заживает дольше, линии прочерчены глубже, виднее, где и как течёт кровь, особенно если пошевелить.

Синяки и укусы  зато так и не переводятся с детства.  Тонкая кожа, уклюжесть пониженная. Ночами слышна победная песнь комара. «Жива, жива, пообедаем!»

Когда я смотрю в зеркало, в глазах всегда - вопрос. Отражение мне знакомо, в подробности я не вглядываюсь, сразу глаза в глаза. Кто я? Что я? Что дальше? Ответы меняются. И какой бы ни был ответ, за ним следует следует вопрос. А ещё?

Учу то-то и сё-то. А дальше? Делаю то-то и так-то. А ещё? Буду икс, стану игрек. А дальше? В таких-то ролях по отношению к близким. А ещё?

Не нужно никаких комариных завываний. Очевидно же - жива, жива. Такая же. И - изменилась.

Поднимаю воображаемый бокал в честь очередного года. Не того, который закончился, а того, который начинается. И принесёт мне следующие «ещё».

lbyf: (Default)
...потому что есть люди, которые владеют языком, а есть те, из которых язык верёвки вьёт...
lbyf: (dva)
Мне страшно повезло: у меня есть с кем в разведку, и есть те, кто будут скрывать улики и помогать мне зарывать труп. Есть кому приготовить мне еды, когда кусок не лезет в горло, а должен, есть те, кто будут смешить и развлекать меня беседой, прогуливаясь со мной по тусклым коридорам моего персонального ада. Те, кто придут, когда я позову, и даже - о роскошь - те, кто придут сами. Я не боюсь за себя в трудную минуту. У меня есть друзья.
 
Периодически, останавливаясь посреди всего, я ощущаю благодарность. За людей, которые рядом. Я их не «заслуживала», как и они меня. Мы просто жили и потихоньку ели пресловутую соль, стараясь не отдаляться, ссорясь и мирясь, договариваясь, сдерживаясь, поступая умно или сентиментально, прикладывая усилия, опуская руки, плывя по течению, но вовремя спохватываясь, не допуская того критического расстояния, после которого соль горчит настолько, что в рот не возьмешь. Иногда я оглядываюсь: невозможно было бы предсказать, кто останется вблизи, а кого унесёт временем, сожалей не сожалей. Кто построит себя параллельно, а кто причудливо выстроится так, что не совместить. Знала бы заранее - выплакала бы глаза, а теперь и не больно почти, почти незаметно, абсолютно другие все, сама тем более другая.
 
Жизнь превращается в рецепт заправки для салата: уксус, лимон, мёд, крупная соль, мелкий сахар. Практически всё лучше с крупной солью.  Я проверяла. 
lbyf: (ice&fire)
Не все рождаются лягушками, о нет. Некоторые лягушками становятся. Принцы и принцессы, короли и королевы, зачастую простые люди. Это происходит так.

- Какие у тебя холодные ноги! – говорит вчерашняя новобрачная, отворачиваясь к стене, и муж смущённо поджимает пальцы ног.
- Что-то ты сегодня бледная, - замечает муж, шелестя газетой. – Сходи к врачу, что ли.
- Ну и беспорядок у тебя в комнате! А причесывалась ты позавчера небось? Лахудра! – ругается мать.
- Опять замечание?! Ты позоришь семью! Вон из-за стола, пойдёшь спать без ужина! – рявкает отец.

Наутро кожа приобретает слегка зелёный оттенок. Если не приглядываться, то и не заметишь. Но это только начало.

- Когда тебя повысят?! Зарабатываешь гроши!
- Вот у моей мамы пироги были – объеденье!
- Из тебя ничего не выйдет! Брось эту ерунду, учись лучше!
- Даже не думай! Молись, чтобы замуж взяли, с таким-то характером!

Пупырышки, мелкие пупырышки бегут по коже. Рот удлиняется, расползаясь виноватой улыбкой. Язык тоже удлиняется, хотя и прячется до поры за зубами.

- Что это такое?! Брюшко – в твоём возрасте?! Фу!
- Как ты воспитываешь ребёнка? Ты кого родила вообще?!
- Молчать! Тебя никто не спрашивал!
- Одна надежда на твоего брата, не на тебя же рассчитывать!
- Я не за тебя выходила замуж!
- Я не на тебе женился!
- Я не хочу такого ребёнка!
- Я не люблю тебя!

Вот и лапы перепончатые, повышенная прыгучесть, глаза тоскливо выпучены. Готово – перед нами лягушка, зелёная и склизкая. Никто-то её не приголубит, никто не поцелует. Попревращались возможные спасители в лягушек, сбежали тоже на болота. Встречаются с сужеными, высовывают длинные языки, приветствуют друг друга. «Ква, - жалуются, - ква. Ква!»

А потом создают семьи, выводят потомство, кормят комарами повкуснее. Любовь- любовь, ерунда всё это, и без неё великолепно жить можно. Ква!
lbyf: (ice&fire)
Не все рождаются лягушками, о нет. Некоторые лягушками становятся. Принцы и принцессы, короли и королевы, зачастую простые люди. Это происходит так.

- Какие у тебя холодные ноги! – говорит вчерашняя новобрачная, отворачиваясь к стене, и муж смущённо поджимает пальцы ног.
- Что-то ты сегодня бледная, - замечает муж, шелестя газетой. – Сходи к врачу, что ли.
- Ну и беспорядок у тебя в комнате! А причесывалась ты позавчера небось? Лахудра! – ругается мать.
- Опять замечание?! Ты позоришь семью! Вон из-за стола, пойдёшь спать без ужина! – рявкает отец.

Наутро кожа приобретает слегка зелёный оттенок. Если не приглядываться, то и не заметишь. Но это только начало.

- Когда тебя повысят?! Зарабатываешь гроши!
- Вот у моей мамы пироги были – объеденье!
- Из тебя ничего не выйдет! Брось эту ерунду, учись лучше!
- Даже не думай! Молись, чтобы замуж взяли, с таким-то характером!

Пупырышки, мелкие пупырышки бегут по коже. Рот удлиняется, расползаясь виноватой улыбкой. Язык тоже удлиняется, хотя и прячется до поры за зубами.

- Что это такое?! Брюшко – в твоём возрасте?! Фу!
- Как ты воспитываешь ребёнка? Ты кого родила вообще?!
- Молчать! Тебя никто не спрашивал!
- Одна надежда на твоего брата, не на тебя же рассчитывать!
- Я не за тебя выходила замуж!
- Я не на тебе женился!
- Я не хочу такого ребёнка!
- Я не люблю тебя!

Вот и лапы перепончатые, повышенная прыгучесть, глаза тоскливо выпучены. Готово – перед нами лягушка, зелёная и склизкая. Никто-то её не приголубит, никто не поцелует. Попревращались возможные спасители в лягушек, сбежали тоже на болота. Встречаются с сужеными, высовывают длинные языки, приветствуют друг друга. «Ква, - жалуются, - ква. Ква!»

А потом создают семьи, выводят потомство, кормят комарами повкуснее. Любовь- любовь, ерунда всё это, и без неё великолепно жить можно. Ква!
lbyf: (Default)
Большие и маленькие, мы мало чем в этом смысле отличаемся. Нам периодически хочется чего-то особенного. Не такого, как всегда. В идеале миру бы неплохо перевернуться ненадолго и постоять вот так, болтая задранными вверх ногами. Потом он, конечно, вернётся в привычную позицию, но жить временно станет веселее.

В детстве способы добиться такого эффекта легки и незамысловаты.

- Мама, а можно мы сегодня будем спать на полу на одеяле?
- Бабушка, а можно сегодня два мороженых? В виде исключения?
- Папа, давай сегодня ты расскажешь мне сказку?
- Мам, можно я не пойду сегодня в школу?

Счастлив тот ребёнок, которого, по понятиям нашего детства, возмутительно балуют. Которому периодически говорят «можно». Мне страшно повезло, я была именно таким ребёнком. Были, конечно же, какие-то правила, которые строго соблюдались, но было множество вещей, которые можно было иногда делать или, наоборот, иногда не делать. Исключения радовали всегда, даже по мелочам. Потому что когда для тебя или вместе с тобой нарушают какое-то правило, чувствуешь себя особенной.

Например, смотришь в окно на пасмурный день и видишь, как другие идут к первому уроку, а тебе, в виде исключения, дали поспать. Потому ты спокойно позавтракаешь, немного почитаешь, а потом, вооружённая запиской от родителей, степенно пойдёшь в школу на два урока позже. А чувствуешь ты при этом, что тебя особенно любят, наверняка больше, чем тех, кому никогда, ни при каких обстоятельствах не позволят «просто так» пропустить урок или день. Просто потому что кто-то устал и сильно не выспался, или просто потому, что вчера кто-то поссорился с лучшим другом и ему до школы нужно придумать, как помириться, просто потому, что именно вчера у кого-то не решилась ни одна задача по алгебре и надо ещё часик посидеть, а где его взять.

На самом-то деле других детей тоже очень любят, но ты-то чувствуешь именно так. И они часто - тоже.

- А она уже не болеет, гуляет, а в школу не ходит! – злились и завидовали во дворе.

Я, кстати, на всю жизнь запомнила девочку Олесю, чьи родители не считали грипп поводом пропускать школу. Олеся не была отличницей, но училась неплохо. Не знаю, какие-такие педагогические цели преследовали её родители, но они как-то, когда мы были классе в шестом или седьмом, отправили девочку в школу вдрызг простуженную, поскольку у неё не было слишком высокой температуры. Простуда бывает разная, большинство родителей отличает лёгкое хлюпанье носом от начала особенно гнусной болячки. У Олеси был второй вариант: бледная, с воспалёнными глазами и распухшим носом, она сморкалась, кашляла и чихала одновременно, а передвигалась по стеночке. В тот день, меж тем, на физкультуре нас повели в бассейн. Учительница предложила Олесе не лезть в воду, да и остальные её отговаривали. «Нет, - ответила она, - вот разболеюсь, пусть они увидят!» «Они», действительно, увидели: воспаление лёгких, даже, кажется, больница. Но вряд ли родители поняли, что это было – про любовь.

Когда мы становимся старше, то забываем о важности исключений. Нам по- прежнему их хочется, но такие желания кажутся какими-то детскими, несерьёзными. Кусок торта обзывается «срывом диеты», а не «один раз можно», и нервные клетки по этому поводу сгорают почём зря. Не пойти в гости, когда хочется провести тихий вечер дома – как можно, неудобно же. Незапланированно сорваться и поехать на море, наесться вредной еды, купить подарок просто так, протрепаться два часа с подругой, забив на дела, провести целый день, самозабвенно играя в солдатики или плетя что-то из бисера – чем взрослее мы становимся, тем труднее нам всё это даётся. Взрослые посылают сами себя на работу с температурой, даже когда там ничего без них не сгорит, взрослые не дают ни себе, ни своим детям объесться шоколадом в гостях, взрослые должны удавиться, но обязательно убрать квартиру именно в тот день, на который запланирована уборка, и так далее, и тому подобное. И, в принципе, они часто бывают правы. Ещё у взрослых есть чувство долга, совесть, понятие об ответственности и прочие чудесные свойства. А вот чего у них, возможно, нет, так это умения баловать себя и других. Точнее, понимания, насколько это важно.

Баловство – это не излишество, а необходимая часть жизни. Правильное баловство не имеет никакого отношения к «всё разрешать», «пренебрегать интересами других ради своих или своих детей» или к «бояться отказать». Все эти вещи – это не баловство, а неумение или, иногда, нежелание справиться с детьми и обозначить им границы. Настоящее баловство, наоборот, явление положительное, границы только подчёркивающее, но одновременно дающее ребёнку (или взрослому) понять, что всё же правила ради человека, а не человек ради правил. «Мы тебя так любим, что вот сейчас сделаем ради тебя исключение из правила, про которое мы все хорошо помним» - вот что «сообщают» своими поступками родители, когда балуют своих детей. И это прекрасно.

- Хочешь, пойдём сегодня в кафе просто так?
- Хочешь, купим шарик?
- Можешь сегодня выбрать себе вот здесь игрушку.

Такие простые вещи, а ребёнок запомнит их, точнее, запомнит, как им радовался. Именно потому, что не было никакого повода для покупок или похода в кафе.

Больше того, взрослый тоже запомнит, если его порадовать без повода. Если он не совсем забыл своё детство, ему будет приятно получить неожиданный подарок, его обрадуют апельсины, принесённые во время простуды, или книжка, специально для него привезённая из тьмутаракани. Взрослый тоже порадуется, если ради него изменят маршрут, перекроят планы, плюнут и отменят или, наоборот, назначат встречу или мероприятие. И запомнит, что ради него сделали исключение. А если взрослый от подобного испытывает дискомфорт и неловкость, это просто значит, что его мало баловали в детстве. Скорее всего, такой взрослый ещё как-то может порадовать других, а вот себя – с трудом. И это особенно грустно, когда человек не может сделать исключение ради себя самого. Помочь ему трудно, но тем более важно.

Потому что исключения – один из самых простых способов проявить любовь. Именно проявления любви и вызвают кульбиты мира, переворачивая его и ставя опять на место. Или не ставя, это уж как получится.
lbyf: (Default)
Большие и маленькие, мы мало чем в этом смысле отличаемся. Нам периодически хочется чего-то особенного. Не такого, как всегда. В идеале миру бы неплохо перевернуться ненадолго и постоять вот так, болтая задранными вверх ногами. Потом он, конечно, вернётся в привычную позицию, но жить временно станет веселее.

В детстве способы добиться такого эффекта легки и незамысловаты.

- Мама, а можно мы сегодня будем спать на полу на одеяле?
- Бабушка, а можно сегодня два мороженых? В виде исключения?
- Папа, давай сегодня ты расскажешь мне сказку?
- Мам, можно я не пойду сегодня в школу?

Счастлив тот ребёнок, которого, по понятиям нашего детства, возмутительно балуют. Которому периодически говорят «можно». Мне страшно повезло, я была именно таким ребёнком. Были, конечно же, какие-то правила, которые строго соблюдались, но было множество вещей, которые можно было иногда делать или, наоборот, иногда не делать. Исключения радовали всегда, даже по мелочам. Потому что когда для тебя или вместе с тобой нарушают какое-то правило, чувствуешь себя особенной.

Например, смотришь в окно на пасмурный день и видишь, как другие идут к первому уроку, а тебе, в виде исключения, дали поспать. Потому ты спокойно позавтракаешь, немного почитаешь, а потом, вооружённая запиской от родителей, степенно пойдёшь в школу на два урока позже. А чувствуешь ты при этом, что тебя особенно любят, наверняка больше, чем тех, кому никогда, ни при каких обстоятельствах не позволят «просто так» пропустить урок или день. Просто потому что кто-то устал и сильно не выспался, или просто потому, что вчера кто-то поссорился с лучшим другом и ему до школы нужно придумать, как помириться, просто потому, что именно вчера у кого-то не решилась ни одна задача по алгебре и надо ещё часик посидеть, а где его взять.

На самом-то деле других детей тоже очень любят, но ты-то чувствуешь именно так. И они часто - тоже.

- А она уже не болеет, гуляет, а в школу не ходит! – злились и завидовали во дворе.

Я, кстати, на всю жизнь запомнила девочку Олесю, чьи родители не считали грипп поводом пропускать школу. Олеся не была отличницей, но училась неплохо. Не знаю, какие-такие педагогические цели преследовали её родители, но они как-то, когда мы были классе в шестом или седьмом, отправили девочку в школу вдрызг простуженную, поскольку у неё не было слишком высокой температуры. Простуда бывает разная, большинство родителей отличает лёгкое хлюпанье носом от начала особенно гнусной болячки. У Олеси был второй вариант: бледная, с воспалёнными глазами и распухшим носом, она сморкалась, кашляла и чихала одновременно, а передвигалась по стеночке. В тот день, меж тем, на физкультуре нас повели в бассейн. Учительница предложила Олесе не лезть в воду, да и остальные её отговаривали. «Нет, - ответила она, - вот разболеюсь, пусть они увидят!» «Они», действительно, увидели: воспаление лёгких, даже, кажется, больница. Но вряд ли родители поняли, что это было – про любовь.

Когда мы становимся старше, то забываем о важности исключений. Нам по- прежнему их хочется, но такие желания кажутся какими-то детскими, несерьёзными. Кусок торта обзывается «срывом диеты», а не «один раз можно», и нервные клетки по этому поводу сгорают почём зря. Не пойти в гости, когда хочется провести тихий вечер дома – как можно, неудобно же. Незапланированно сорваться и поехать на море, наесться вредной еды, купить подарок просто так, протрепаться два часа с подругой, забив на дела, провести целый день, самозабвенно играя в солдатики или плетя что-то из бисера – чем взрослее мы становимся, тем труднее нам всё это даётся. Взрослые посылают сами себя на работу с температурой, даже когда там ничего без них не сгорит, взрослые не дают ни себе, ни своим детям объесться шоколадом в гостях, взрослые должны удавиться, но обязательно убрать квартиру именно в тот день, на который запланирована уборка, и так далее, и тому подобное. И, в принципе, они часто бывают правы. Ещё у взрослых есть чувство долга, совесть, понятие об ответственности и прочие чудесные свойства. А вот чего у них, возможно, нет, так это умения баловать себя и других. Точнее, понимания, насколько это важно.

Баловство – это не излишество, а необходимая часть жизни. Правильное баловство не имеет никакого отношения к «всё разрешать», «пренебрегать интересами других ради своих или своих детей» или к «бояться отказать». Все эти вещи – это не баловство, а неумение или, иногда, нежелание справиться с детьми и обозначить им границы. Настоящее баловство, наоборот, явление положительное, границы только подчёркивающее, но одновременно дающее ребёнку (или взрослому) понять, что всё же правила ради человека, а не человек ради правил. «Мы тебя так любим, что вот сейчас сделаем ради тебя исключение из правила, про которое мы все хорошо помним» - вот что «сообщают» своими поступками родители, когда балуют своих детей. И это прекрасно.

- Хочешь, пойдём сегодня в кафе просто так?
- Хочешь, купим шарик?
- Можешь сегодня выбрать себе вот здесь игрушку.

Такие простые вещи, а ребёнок запомнит их, точнее, запомнит, как им радовался. Именно потому, что не было никакого повода для покупок или похода в кафе.

Больше того, взрослый тоже запомнит, если его порадовать без повода. Если он не совсем забыл своё детство, ему будет приятно получить неожиданный подарок, его обрадуют апельсины, принесённые во время простуды, или книжка, специально для него привезённая из тьмутаракани. Взрослый тоже порадуется, если ради него изменят маршрут, перекроят планы, плюнут и отменят или, наоборот, назначат встречу или мероприятие. И запомнит, что ради него сделали исключение. А если взрослый от подобного испытывает дискомфорт и неловкость, это просто значит, что его мало баловали в детстве. Скорее всего, такой взрослый ещё как-то может порадовать других, а вот себя – с трудом. И это особенно грустно, когда человек не может сделать исключение ради себя самого. Помочь ему трудно, но тем более важно.

Потому что исключения – один из самых простых способов проявить любовь. Именно проявления любви и вызвают кульбиты мира, переворачивая его и ставя опять на место. Или не ставя, это уж как получится.
lbyf: (dva)
– Кто сказал, что мы обязательно должны стать взрослыми? – возмутилась Пеппи. – Что до меня, то я запаслась пилюлями.
– Какими пилюлями? – спросил Томми.
– Самыми лучшими пилюлями для тех, кто не хочет быть взрослым, – сказала Пеппи, спрыгнула со стола и стала шарить по всем полкам и ящикам, и через несколько минут показала ребятам три крохотных шарика, очень похожих по виду на горошины.
– Так ведь это горох! – разочарованно воскликнул Томми.
"Пеппи Длинныйчулок" в правильном переводе.

Когда мне было пять или шесть, а, может, семь лет, я проглотила волшебную горошину, то-есть, тьфу ты, пилюлю. Ту самую, от которой никогда не взрослеют. Потому-то я никогда не вырасту. И поэтому я...

...дрожащим голосом, сдерживая слёзы, восклицаю: «Это нечестно!», если подруга не дождалась и ушла без меня. Мы же договаривались!

...оставшийся последний кусочек пирога режу на множество микроскопических частей по числу присутствующих. Пусть их будет хоть двадцать. И слежу, чтобы части были одинаковые!

...здороваюсь с кошками. Они даже отвечают. Те, что повежливее или поголоднее.

...рыдаю над книгами и фильмами. Особенно детскими. Даже когда они не выдерживают никакой критики. Критикую я потом, когда прорыдаюсь.

...отношусь к детям примерно как к взрослым, и, в общем-то, веду с ними разговоры на равных. В глубине души я совершенно не уверена, что как-то принципиально от них отличаюсь. Ну, знаю побольше, но я всегда была начитанной девочкой.

...очень серьёзно отношусь к словам. Правильно подобранное слово открывает любую реальность. Следите за речью!

...понимаю, что в темноте может быть страшно, и что страшным может быть всё, что угодно. Главный враг труса – богатое воображение.

...считаю, что быть храбрым очень важно. Желательно периодически делать всякие странные вещи, чтобы доказать свою храбрость и укрепить её.

...берусь на слабо. Хорошо, что об этом мало кто знает. Ой!

...люблю сказки. Не те, что в детстве, но всё же. Если книга не гениальна, то ей бы стоило сделать над собой усилие и кончиться хорошо. Нет, правда.

И это было бы ещё ничего. У каждого, в конце-то концов, есть свои милые странности. Кто-то ковыряет в носу пальцем ноги, когда вокруг никого нет, кто-то верит в инопланетян среди нас, а кто-то избегает спиртного и острого. Но когда я глотала горошину, я не учла пару моментов, портящих жизнь ребёнку в шкуре взрослого. Поскольку я...

...не прощаю того, что считаю предательством. Не могу. Определение «предательства», правда, может измениться по прошествии действительно долгого времени. Апеллируйте.

...стесняюсь связываться со взрослыми серьёзными людьми, отрывать их от важных дел ради моих. Ясно же, что я, в отличие от них, играю. Особенно неприятно беседовать со взрослыми по телефону. С виду-то я и сама похожа на взрослую, а вот по телефону меня запросто могут спросить, дома ли мама. И что тогда делать?

...уверена, что есть надо, чтобы было вкусно. В голодном виде я не менее переборчива, чем в сытом. Но ещё и нервна и раздражительна.

...не отличаю порядка от беспорядка. В теории я люблю порядок. На практике я просто не замечаю окружающую меня местность. К любым изменениям в ней я быстро привыкаю и всё, адаптируюсь. Класть вещи на место гораздо труднее, чем их игнорировать.

...считаю, что игра – это святое. Нарушение правил воспринимаю болезненно и сама очень плохо умею это делать. Даже когда понимаю, что надо.

...думаю, что дружба, а тем более – любовь, важнее почти всего. Удивляюсь каждый раз, обнаружив, что люди, не поддерживающие друг друга в трудную минуту и во всех начинаниях, считаются хорошими друзьями. Есть же много других слов: приятель, знакомый, подлец...

...социальные роли – мать там, жена, начальник, подчинённый - воспринимаю очень условно. Всегда было скучно в дочки-матери играть. Можно подумать, что кастрюль и прочей бытовухи в жизни не хватает! Лучше уж ловить шпионов или похищать подвески.

...периодически говорю то, что думаю. А не то, что было бы полезно сказать. Не люблю полезное.

Волшебство действует даже тогда, когда уже кажется, что можно бы ему и прекратиться. Возраст, знания и опыт ничего не меняют. Разве что помогают понять, что я – это то, что я есть, и учитывать, что иду я от той точки, в которой, лет в пять, шесть или, может быть, семь, начала собирать воспоминания, впечатления и мысли в странное образование, называющееся, видимо, «личность». И эта начальная точка важна тем, что знать, откуда идёшь – уже полдела. А на знание, куда придёшь, собственно, и используется вся дальнейшая жизнь.

Составляющие душевной жизни могут меняться. Да что там, я могу изменить чуть ли не всё, описанное выше, если очень захочу. Хочу ли я – это уже другой вопрос. Над ним-то я и размышляю.

Тем временем опять наступил день, в который я формально стала на год старше. Ну, что ж! Можно быть маленькой, но очень грозной разбойницей, которая сеет вокруг себя ужас и смерть. То-то повеселимся!
lbyf: (dva)
– Кто сказал, что мы обязательно должны стать взрослыми? – возмутилась Пеппи. – Что до меня, то я запаслась пилюлями.
– Какими пилюлями? – спросил Томми.
– Самыми лучшими пилюлями для тех, кто не хочет быть взрослым, – сказала Пеппи, спрыгнула со стола и стала шарить по всем полкам и ящикам, и через несколько минут показала ребятам три крохотных шарика, очень похожих по виду на горошины.
– Так ведь это горох! – разочарованно воскликнул Томми.
"Пеппи Длинныйчулок" в правильном переводе.

Когда мне было пять или шесть, а, может, семь лет, я проглотила волшебную горошину, то-есть, тьфу ты, пилюлю. Ту самую, от которой никогда не взрослеют. Потому-то я никогда не вырасту. И поэтому я...

...дрожащим голосом, сдерживая слёзы, восклицаю: «Это нечестно!», если подруга не дождалась и ушла без меня. Мы же договаривались!

...оставшийся последний кусочек пирога режу на множество микроскопических частей по числу присутствующих. Пусть их будет хоть двадцать. И слежу, чтобы части были одинаковые!

...здороваюсь с кошками. Они даже отвечают. Те, что повежливее или поголоднее.

...рыдаю над книгами и фильмами. Особенно детскими. Даже когда они не выдерживают никакой критики. Критикую я потом, когда прорыдаюсь.

...отношусь к детям примерно как к взрослым, и, в общем-то, веду с ними разговоры на равных. В глубине души я совершенно не уверена, что как-то принципиально от них отличаюсь. Ну, знаю побольше, но я всегда была начитанной девочкой.

...очень серьёзно отношусь к словам. Правильно подобранное слово открывает любую реальность. Следите за речью!

...понимаю, что в темноте может быть страшно, и что страшным может быть всё, что угодно. Главный враг труса – богатое воображение.

...считаю, что быть храбрым очень важно. Желательно периодически делать всякие странные вещи, чтобы доказать свою храбрость и укрепить её.

...берусь на слабо. Хорошо, что об этом мало кто знает. Ой!

...люблю сказки. Не те, что в детстве, но всё же. Если книга не гениальна, то ей бы стоило сделать над собой усилие и кончиться хорошо. Нет, правда.

И это было бы ещё ничего. У каждого, в конце-то концов, есть свои милые странности. Кто-то ковыряет в носу пальцем ноги, когда вокруг никого нет, кто-то верит в инопланетян среди нас, а кто-то избегает спиртного и острого. Но когда я глотала горошину, я не учла пару моментов, портящих жизнь ребёнку в шкуре взрослого. Поскольку я...

...не прощаю того, что считаю предательством. Не могу. Определение «предательства», правда, может измениться по прошествии действительно долгого времени. Апеллируйте.

...стесняюсь связываться со взрослыми серьёзными людьми, отрывать их от важных дел ради моих. Ясно же, что я, в отличие от них, играю. Особенно неприятно беседовать со взрослыми по телефону. С виду-то я и сама похожа на взрослую, а вот по телефону меня запросто могут спросить, дома ли мама. И что тогда делать?

...уверена, что есть надо, чтобы было вкусно. В голодном виде я не менее переборчива, чем в сытом. Но ещё и нервна и раздражительна.

...не отличаю порядка от беспорядка. В теории я люблю порядок. На практике я просто не замечаю окружающую меня местность. К любым изменениям в ней я быстро привыкаю и всё, адаптируюсь. Класть вещи на место гораздо труднее, чем их игнорировать.

...считаю, что игра – это святое. Нарушение правил воспринимаю болезненно и сама очень плохо умею это делать. Даже когда понимаю, что надо.

...думаю, что дружба, а тем более – любовь, важнее почти всего. Удивляюсь каждый раз, обнаружив, что люди, не поддерживающие друг друга в трудную минуту и во всех начинаниях, считаются хорошими друзьями. Есть же много других слов: приятель, знакомый, подлец...

...социальные роли – мать там, жена, начальник, подчинённый - воспринимаю очень условно. Всегда было скучно в дочки-матери играть. Можно подумать, что кастрюль и прочей бытовухи в жизни не хватает! Лучше уж ловить шпионов или похищать подвески.

...периодически говорю то, что думаю. А не то, что было бы полезно сказать. Не люблю полезное.

Волшебство действует даже тогда, когда уже кажется, что можно бы ему и прекратиться. Возраст, знания и опыт ничего не меняют. Разве что помогают понять, что я – это то, что я есть, и учитывать, что иду я от той точки, в которой, лет в пять, шесть или, может быть, семь, начала собирать воспоминания, впечатления и мысли в странное образование, называющееся, видимо, «личность». И эта начальная точка важна тем, что знать, откуда идёшь – уже полдела. А на знание, куда придёшь, собственно, и используется вся дальнейшая жизнь.

Составляющие душевной жизни могут меняться. Да что там, я могу изменить чуть ли не всё, описанное выше, если очень захочу. Хочу ли я – это уже другой вопрос. Над ним-то я и размышляю.

Тем временем опять наступил день, в который я формально стала на год старше. Ну, что ж! Можно быть маленькой, но очень грозной разбойницей, которая сеет вокруг себя ужас и смерть. То-то повеселимся!
lbyf: (Default)
Концерты под открытым небом, на которых я в последнее время была, происходили так.

Зрители, сидящие плотными рядами, на камнях, в лучшем случае – на стульях. Запускаются и томятся, мелкими рыбёшками на сковороде, а их утрамбовывают и призывают к порядку взмыленные распорядители. До зрителей доносятся звуки общего музыкального разогрева. Предвкушая и возбуждённо переговариваясь, все смотрят вниз, на сцену, где стоят инструменты. Временами кто-то проходит или пробегает по сцене, вызвая рябь хлопков, производимых группами особо оптимистичных или нервных лиц. Это, конечно, не сами выступающие, но вдруг сегодня концерт начнётся вовремя...

Ниже зрителей – сцена, она расположена под осветительной конструкцией, очень напоминающей произведения первоклассников на уроках труда. Такие, из металлических пластин с дырками и шурупов, некрасивые, но устойчивые. За задником предположительно уже приехавшие музыканты. Впрочем, может они ещё и не там, до начала наверняка хороших полчаса. Опоздавшие или более разумные зрители подтягиваются, с бутылками воды и холодного чая, возможно, с тайными запасами спиртного в спрятанных фляжках. Скоро погасят свет, покажут сцену на двух экранах сбоку, и начнётся традиционное вызывание Снегурочки. Вот оно: аплодисменты, свист, визги.

Сверху же, слева от сцены, висит очень яркая звезда. Возможно, это вообще какой-нибудь спутник, а может, планета, например, Венера, или и вовсе Сириус. Я только знаю, что она не пропускает ни одного стоящего концерта. Наверху, над зрителями и выступающими, висит ночное небо, с моря дует ветер, и когда начинается музыка –

то музыка действительно начинается. Выходят, скажем, пятеро седых и заслуженных ветеранов, и они как заиграют. И один стоит с каменным лицом, игнорируя всё, кроме собственной гитары, а другой мечется по сцене, меняет инструменты на ходу, бросает вызов, а остальные постепенно вырисовываются, выступают из тени.

Не обо всех концертах, на которых я была, можно сказать так: вчера было очень честное выступление. Ожидания были оправданы почти все, предсказуемость не мешала, песни катились по накатанной дорожке. Волна накрывала зал – волна катилась обратно к музыкантам. Слово, которое крутилось в голове: достойно. Я не буду про музыку как таковую, я не по этому делу, да и, как учат некоторые меломаны, о живописи лучше не плясать. Я буду о том, что понимаешь, когда слушаешь и смотришь туда, вниз, где цвета меняются, маскируя людей и предметы, а потом переводишь взгляд на экран сбоку – и видишь кадры из старого кино, а затем - глядишь ещё выше, и вот она, звезда, тебе подмигивает.

Иэн Андерсон, живее всех живых, скачет на одной ножке с видом то ли закалённого в боях пирата, то ли хитрого крестьянина, продающего лопоухим простакам урожай втридорога. А немного сбоку посмотришь, да это суровый вождь звуковых полчищ, нас давно захватили, а мы и не почесались. Человек, который на своём месте, побеждает время, какой возраст, о чём вы. Вот вам губная гармошка, а вот флейта, а вот О`Хара уже не с клавишами, а с аккордеоном, а вот и гитара, и бас, и ударные – не песок, а музыка россыпью, бог с ними, с текстами, с голосом, не останавливаться – и не останавливаются. Играют. В тени прячутся ветераны, они получили свой надел от вечности, о чём им желать ещё. Можно дурачиться, свистеть скворцом, изображать мартовского зайца, да мало ли. Не история, о нет, они живы. Некоторые спят теперь почти всё время, но не эти, ещё чего, эти ходят и разговаривают.

- Круть, - кивает мне спутник или звезда или планета, - молодцы, да?
- Эх, ух, - приплясывают холмы, незаметно для человеков.

Я киваю, через меня идёт резонирующий воздух, по мне проезжают лучи прожекторов. Вокруг качаются, притопывают, подпевают, вибрируют. В паре мест увлечённо танцуют стояк и коровяк. Жаль, танцующих мало. Но и у сидящих подёргиваются конечности, а уши петляют.

Вчера я не успела записать пять своих ежедневных невыполнимых желаний. Записываю сегодня одно, надеюсь, выполнимое: я хочу в подобном возрасте тоже быть на своём месте. Стоя на одной ноге или прислонясь к тёплой стенке, это как повезёт, но я хочу делать, то что должна. То, для чего я здесь и сейчас.

Комментарий: это были "Jethro Tull" в Кейсарии.
lbyf: (Default)
Концерты под открытым небом, на которых я в последнее время была, происходили так.

Зрители, сидящие плотными рядами, на камнях, в лучшем случае – на стульях. Запускаются и томятся, мелкими рыбёшками на сковороде, а их утрамбовывают и призывают к порядку взмыленные распорядители. До зрителей доносятся звуки общего музыкального разогрева. Предвкушая и возбуждённо переговариваясь, все смотрят вниз, на сцену, где стоят инструменты. Временами кто-то проходит или пробегает по сцене, вызвая рябь хлопков, производимых группами особо оптимистичных или нервных лиц. Это, конечно, не сами выступающие, но вдруг сегодня концерт начнётся вовремя...

Ниже зрителей – сцена, она расположена под осветительной конструкцией, очень напоминающей произведения первоклассников на уроках труда. Такие, из металлических пластин с дырками и шурупов, некрасивые, но устойчивые. За задником предположительно уже приехавшие музыканты. Впрочем, может они ещё и не там, до начала наверняка хороших полчаса. Опоздавшие или более разумные зрители подтягиваются, с бутылками воды и холодного чая, возможно, с тайными запасами спиртного в спрятанных фляжках. Скоро погасят свет, покажут сцену на двух экранах сбоку, и начнётся традиционное вызывание Снегурочки. Вот оно: аплодисменты, свист, визги.

Сверху же, слева от сцены, висит очень яркая звезда. Возможно, это вообще какой-нибудь спутник, а может, планета, например, Венера, или и вовсе Сириус. Я только знаю, что она не пропускает ни одного стоящего концерта. Наверху, над зрителями и выступающими, висит ночное небо, с моря дует ветер, и когда начинается музыка –

то музыка действительно начинается. Выходят, скажем, пятеро седых и заслуженных ветеранов, и они как заиграют. И один стоит с каменным лицом, игнорируя всё, кроме собственной гитары, а другой мечется по сцене, меняет инструменты на ходу, бросает вызов, а остальные постепенно вырисовываются, выступают из тени.

Не обо всех концертах, на которых я была, можно сказать так: вчера было очень честное выступление. Ожидания были оправданы почти все, предсказуемость не мешала, песни катились по накатанной дорожке. Волна накрывала зал – волна катилась обратно к музыкантам. Слово, которое крутилось в голове: достойно. Я не буду про музыку как таковую, я не по этому делу, да и, как учат некоторые меломаны, о живописи лучше не плясать. Я буду о том, что понимаешь, когда слушаешь и смотришь туда, вниз, где цвета меняются, маскируя людей и предметы, а потом переводишь взгляд на экран сбоку – и видишь кадры из старого кино, а затем - глядишь ещё выше, и вот она, звезда, тебе подмигивает.

Иэн Андерсон, живее всех живых, скачет на одной ножке с видом то ли закалённого в боях пирата, то ли хитрого крестьянина, продающего лопоухим простакам урожай втридорога. А немного сбоку посмотришь, да это суровый вождь звуковых полчищ, нас давно захватили, а мы и не почесались. Человек, который на своём месте, побеждает время, какой возраст, о чём вы. Вот вам губная гармошка, а вот флейта, а вот О`Хара уже не с клавишами, а с аккордеоном, а вот и гитара, и бас, и ударные – не песок, а музыка россыпью, бог с ними, с текстами, с голосом, не останавливаться – и не останавливаются. Играют. В тени прячутся ветераны, они получили свой надел от вечности, о чём им желать ещё. Можно дурачиться, свистеть скворцом, изображать мартовского зайца, да мало ли. Не история, о нет, они живы. Некоторые спят теперь почти всё время, но не эти, ещё чего, эти ходят и разговаривают.

- Круть, - кивает мне спутник или звезда или планета, - молодцы, да?
- Эх, ух, - приплясывают холмы, незаметно для человеков.

Я киваю, через меня идёт резонирующий воздух, по мне проезжают лучи прожекторов. Вокруг качаются, притопывают, подпевают, вибрируют. В паре мест увлечённо танцуют стояк и коровяк. Жаль, танцующих мало. Но и у сидящих подёргиваются конечности, а уши петляют.

Вчера я не успела записать пять своих ежедневных невыполнимых желаний. Записываю сегодня одно, надеюсь, выполнимое: я хочу в подобном возрасте тоже быть на своём месте. Стоя на одной ноге или прислонясь к тёплой стенке, это как повезёт, но я хочу делать, то что должна. То, для чего я здесь и сейчас.

Комментарий: это были "Jethro Tull" в Кейсарии.
lbyf: (Default)
Зачем-то решила посмотреть последний из вышедших про Гарри Поттера фильмов. Вспомнила по ходу просмотра об этих-как-их-там, в которые Волдерморт прятал свою душу по частям. Глядя на экран, освежила в памяти хитрые механизмы, с помощью которых Главный Злодей, редиска такая, пытался обезопасить кусочки себя от уничтожения.

Не в первый раз я удивляюсь, как часто зло в приключенческих литературе или кино бывает созидательно. Сколько усилий, выдумки, энергии тратит Главная Редиска на всякие там ловушки, махинации, интриги. Какая бывает проделана нефиговая работа для завоевания мира (другие цели тоже бывают, но завоевание мира лидирует в качестве Злого Умысла). Безусловно, нам сообщают, что грандиозный план уничтожит физически или духовно погубит всё живое, что созданные артефакты вредны, воплощаемые замыслы порочны и так далее. Так что добро должно всё это прекратить. И вот приходит Положительный Герой с большой кувалдой. На кувалде написано, что она сотворена последним усилием всех сил добра, с вбухиванием в производство личных мотивов и жертв разной степени тяжести и с применением исчезнувших чар ранее погибших представителей светлой стороны. Но это всё равно кувалда. Как ни крути, Положительный Герой пришёл, чтобы разрушить мир насилья, то-бишь, раскидать слуг врага, поломать ловушки, расстроить планы и убить, наконец, Главную Редиску. Деструктивненько так.

И мы, что характерно, на стороне сил добра в лице Положительного Героя. Хотя никакого творческого подхода и интересных идей у Героя нет. У него есть зато твёрдая вера в то, что его дело – правое, упорство и стойкость. И кувалда. Не говоря уже о горах трупов за спиной. Впрочем, трупы валяются и со стороны Редиски тоже, чего там. Чтобы мы прониклись серьёзностью происходящего.

Если какой-то Герой иногда и проявлял сожаление на предмет того, что разрушаемое им по-своему красиво или интересно, то я этого не помню. Пресловутое кольцо всевластья спасалось магией, а не эстетической ценностью. Вообще, демонические артефакты как правило жутки на вид, чтобы неповадно было, и внушают нерациональный страх. Как будто с моральным падением у злодеев начисто пропадают вкус, умения и любовь к красоте и удобству. А ведь настоящяя Редиска обычно получается из коррумпированного представителя сил добра, представителя не из последних. Казалось бы.

Ад, в интерпретации, скажем, Данте, вполне изобретательно устроен. Но разве хоть кто-нибудь воздал дьяволу должное по этому поводу?

Учинять разрушения (и безобразия нарушать) – приятней и зрелищней. Да и безопасней изничтожить противника совсем. Чтобы ничего больше не придумал. Единственное, что может спасти Редиску от гибели – это потребность автора и читателей-зрителей в продолжении банкета. В крайнем случае, у Зла появится новый лидер, какой-нибудь там сын, кузен или просто наследник.

На пляже, у самой воды строится замок. Возводятся стены, копаются рвы, растут башни и башенки. Долго и с удовольствием прорываются тоннели, всё украшается ракушками и камешками. А потом, с восторгом и визгом, в считанные минуты сложная конструкция растаптывается ногами и превращается в горки песка. Потому что это просто весело.

Мне даже как-то жалко трудолюбивых злодеев. В теории. Они ведь старались. Мечтали, сидя в уютном кресле у камина и поглаживая белых котов. А что мечтания их были неэтичны и для многих других неприемлемы, так этика вообще вещь изменчивая. В исторической переспективе и вовсе неоднозначная.
lbyf: (Default)
Зачем-то решила посмотреть последний из вышедших про Гарри Поттера фильмов. Вспомнила по ходу просмотра об этих-как-их-там, в которые Волдерморт прятал свою душу по частям. Глядя на экран, освежила в памяти хитрые механизмы, с помощью которых Главный Злодей, редиска такая, пытался обезопасить кусочки себя от уничтожения.

Не в первый раз я удивляюсь, как часто зло в приключенческих литературе или кино бывает созидательно. Сколько усилий, выдумки, энергии тратит Главная Редиска на всякие там ловушки, махинации, интриги. Какая бывает проделана нефиговая работа для завоевания мира (другие цели тоже бывают, но завоевание мира лидирует в качестве Злого Умысла). Безусловно, нам сообщают, что грандиозный план уничтожит физически или духовно погубит всё живое, что созданные артефакты вредны, воплощаемые замыслы порочны и так далее. Так что добро должно всё это прекратить. И вот приходит Положительный Герой с большой кувалдой. На кувалде написано, что она сотворена последним усилием всех сил добра, с вбухиванием в производство личных мотивов и жертв разной степени тяжести и с применением исчезнувших чар ранее погибших представителей светлой стороны. Но это всё равно кувалда. Как ни крути, Положительный Герой пришёл, чтобы разрушить мир насилья, то-бишь, раскидать слуг врага, поломать ловушки, расстроить планы и убить, наконец, Главную Редиску. Деструктивненько так.

И мы, что характерно, на стороне сил добра в лице Положительного Героя. Хотя никакого творческого подхода и интересных идей у Героя нет. У него есть зато твёрдая вера в то, что его дело – правое, упорство и стойкость. И кувалда. Не говоря уже о горах трупов за спиной. Впрочем, трупы валяются и со стороны Редиски тоже, чего там. Чтобы мы прониклись серьёзностью происходящего.

Если какой-то Герой иногда и проявлял сожаление на предмет того, что разрушаемое им по-своему красиво или интересно, то я этого не помню. Пресловутое кольцо всевластья спасалось магией, а не эстетической ценностью. Вообще, демонические артефакты как правило жутки на вид, чтобы неповадно было, и внушают нерациональный страх. Как будто с моральным падением у злодеев начисто пропадают вкус, умения и любовь к красоте и удобству. А ведь настоящяя Редиска обычно получается из коррумпированного представителя сил добра, представителя не из последних. Казалось бы.

Ад, в интерпретации, скажем, Данте, вполне изобретательно устроен. Но разве хоть кто-нибудь воздал дьяволу должное по этому поводу?

Учинять разрушения (и безобразия нарушать) – приятней и зрелищней. Да и безопасней изничтожить противника совсем. Чтобы ничего больше не придумал. Единственное, что может спасти Редиску от гибели – это потребность автора и читателей-зрителей в продолжении банкета. В крайнем случае, у Зла появится новый лидер, какой-нибудь там сын, кузен или просто наследник.

На пляже, у самой воды строится замок. Возводятся стены, копаются рвы, растут башни и башенки. Долго и с удовольствием прорываются тоннели, всё украшается ракушками и камешками. А потом, с восторгом и визгом, в считанные минуты сложная конструкция растаптывается ногами и превращается в горки песка. Потому что это просто весело.

Мне даже как-то жалко трудолюбивых злодеев. В теории. Они ведь старались. Мечтали, сидя в уютном кресле у камина и поглаживая белых котов. А что мечтания их были неэтичны и для многих других неприемлемы, так этика вообще вещь изменчивая. В исторической переспективе и вовсе неоднозначная.
lbyf: (doza)
Думаю, мне нужна шляпа. Такая, чтобы я в ней не была похожа на гриб. Ничего не рисуется в воображении, кроме стандартных с полями или кепкообразных с козырьком. Первые излише романтичны, вторые как правило диких расцветок и пытаются заразить подростковым задором. Так и хожу без шляпы. Когда-нибудь мне напечёт голову, и придётся делать выбор.

Кажется, пора начинать радоваться волевым усилием. Улыбаться пять минут перед зеркалом по утрам. Think “cheese”. Жить в текущем моменте, не выбегая на лестницу прошлого покурить, не высовываясь в окно будущего в попытке разглядеть, что там. Не ожидать кирпича на голову, дурных вестей, похмелья. Перестать повторять частицу «не». Это сложно, но когда-нибудь надо начинать.

И заменить бесконечные «когда-нибудь» на «сегодня» и «сейчас».

Потому что невозможно.
lbyf: (doza)
Думаю, мне нужна шляпа. Такая, чтобы я в ней не была похожа на гриб. Ничего не рисуется в воображении, кроме стандартных с полями или кепкообразных с козырьком. Первые излише романтичны, вторые как правило диких расцветок и пытаются заразить подростковым задором. Так и хожу без шляпы. Когда-нибудь мне напечёт голову, и придётся делать выбор.

Кажется, пора начинать радоваться волевым усилием. Улыбаться пять минут перед зеркалом по утрам. Think “cheese”. Жить в текущем моменте, не выбегая на лестницу прошлого покурить, не высовываясь в окно будущего в попытке разглядеть, что там. Не ожидать кирпича на голову, дурных вестей, похмелья. Перестать повторять частицу «не». Это сложно, но когда-нибудь надо начинать.

И заменить бесконечные «когда-нибудь» на «сегодня» и «сейчас».

Потому что невозможно.
lbyf: (doza)
Очевидно же, что если я не звоню, не пишу и не подаю признаков жизни, то не от недостатка любви и желания общаться, а из-за общей замотанности, заторможенности и неорганизованности.

И совершенно очевидно, с другой стороны, что если мне не звонят, не пишут и не подают иных сигналов – значит, не любят, не помнят и общаться не хотят!
lbyf: (doza)
Очевидно же, что если я не звоню, не пишу и не подаю признаков жизни, то не от недостатка любви и желания общаться, а из-за общей замотанности, заторможенности и неорганизованности.

И совершенно очевидно, с другой стороны, что если мне не звонят, не пишут и не подают иных сигналов – значит, не любят, не помнят и общаться не хотят!
lbyf: (Default)
Нельзя говорить, что что-то в доме работает. Надо молчать и молиться. Дали электричество - немедленно умерли телефон и интернет. Сижу, как дура, с чашкой чая, вокруг трудятся разнообразные машины. А факс послать - не тут-то было, связи со внешним миром никакой. Почта, понятно, там же, где телефон и телеграф. Враги отняли.

Придётся опять про любовь. Предположим, нажали кнопку - работает, ура. С улыбкой, нуждающейся в завязочках, смотрит кукла вокруг. И не видит. Того самого объекта приложения любви - в упор не видит. Полна разнообразных ощущений и переживаний, кукла то преисполняется страсти, то тает от нежности. А на выходе ноль, потому что страсть её некстати, нежность - невпопад, и по-любому никогда неясно, какая муха её, любящую, укусила. Это у нас отсутствие коммуникации, ага. Спросите, какого цвета глаза у объекта страстей, или что он любит есть на завтрак. Кукла только ресницами - хлоп. Такие подробности её не волнуют, разве что в рамках мифотворчества по поводу собственных чувств. И вот, пожалуйста, вся цветомузыка любви пропадает зазря, в то время как любимое существо живёт своей жизнью, даже, может, мается от одиночества.

Слушать и разговаривать, разговаривать и слушать. Показывать-рассказывать.

Пойду проверю, не заклинило ли дверь, на всякий случай.

(Если вы читаете эти строки, значит, сеть вернулась.)

September 2016

S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021 222324
252627282930 

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 22nd, 2017 08:14 am
Powered by Dreamwidth Studios